|
Впервые это необычное имя – Диана Кан - я услышал десять лет назад, осенью 1995 года. Тогда мой земляк поэт Евгений Семичев, выпустив свою третью книгу стихов, поехал «повышать поэтическую квалификацию» на Высшие литературные курсы в Москву. Спустя полгода после его отъезда я услышал от самарских писателей глухие слухи о том, что Семичев в Москве женился на женщине с необычным именем – Диана Кан. «Неужто иностранка?» – удивленно подумал тогда я, уж больно странно звучало это имя. Каких только иностранцев в Москве не случается! А слухи о семичевской непредсказуемости регулярно циркулировали по Самаре, так что особо удивляться не приходилось.
Русские поэты вообще имеют привычку жениться на необычных и часто по жизни противопоказанных им дамах. Стоит вспомнить того же Сергея Есенина с его Айседорой Дункан. А по мне тогда было – что Дункан, что Кан – разница небольшая. Немного позже я узнал, что, несмотря на свое американо-европейское имя, Диана Кан приехала на ВЛК отнюдь не с запада, а наоборот – с востока, из Оренбурга, что она поэтесса и даже член Союза писателей России.
По стечению обстоятельств получаю в это же время, осенью 1996 года, октябрьский номер журнала «Москва». И обнаруживаю там после подборки стихов Юрия Поликарповича Кузнецова публикацию Дианы Кан. Именно с того времени я и числю срок нашего знакомства.
За прошедшее десятилетие много воды утекло в наших самарских реках и речках, которым так образно уподобляет свой поэтический дар поэтесса Диана Кан:
Степь примеряет вешние ручьи…
Немудрено, что мне опять не спится,
Волжаночки – подруженьки мои,
Уралочки – родимые сестрицы!
Пестравочка, Сакмара, Кондурча,
Кривуша, Орь, разбойница Татьянка
Спросонья недовольствуют, ворча,
Разбужены весною спозаранку.
Довольно стыть в крещенском сладком сне!
Мы сотой части песен не пропели.
О, как звонкоголосы по весне
Речушки, тихоструйные доселе!..
У нас в Самарской области каждая даже самая малая речка – легенда. Речка Пестравочка, протекая в моем родном одноименном районе, соседствует со строптивой легендарной рекой Иргиз, по берегам которой в свое время прятался от царских соглядатаев в старообрядческих скитах «народный царь» Емельян Пугачев. Иргиз по весне выходит из себя так, что на несколько недель отрезает от всего мира наше село Майское. Речка Кондурча тоже далеко не местного значения. Сейчас много пишут о том, что именно в междуречье самарских рек Кондурчи и Сока состоялась когда-то решающая для будущего всей Руси битва между войсками Тамерлана и Тохтамыша. На берегах речки Татьянки в городе Новокуйбышевске, где Диана Канн живет, когда-то обитали давшие название реке древнерусские «тати»-разбойники.
За последние годы стихи Дианы Канн по публикациям в «Нашем современнике», «Дне литературы», «Молодой гвардии» и многих других изданиях России стали известны не только в Самарском крае. Это неудивительно, учитывая яркую, самобытную одаренность поэтессы, сразу обращающую на себя внимание. Удивительно другое: как приехавшая в Самарскую область волею своей женской судьбы всего восемь лет назад Диана Кан сумела так воспеть наш Самарский край, все его речки и речушки, горы и пригорки, как до нее не воспел, пожалуй, ни один из самарских поэтов. Наверное, это потому, что она видит самарскую природу свежим глазом и слышит самарские названия свежим ухом. И с годами не утрачивает этой особенности своего мировосприятия:
Искришься-лучишься, как полная чарка,
Слепишь и слезу вышибаешь из глаз.
Речушка с названьем Сухая Самарка,
Никак ты в бега от родни подалась?
Постой, погоди-ка, ну где тебя носит?
Бежишь без оглядки на отчий исток.
Неужто не ведаешь – отчине осень
Опять преподносит плачевный урок?..
Помимо того что Диана Кан способна увидеть в малом большое, в речках – Россию, способна вслушаться в речь самарских и российских междуречий, ее взгляд на наш непростой мир обладает материнской нежностью, терпением и пониманием. Этой материнской всепобеждающей заботы и уверенности, что все у нас в России непременно должно наладиться, так недостает сегодня, в сиротские для всех нас времена.
Глажу, словно малых деток по головушкам,
Грустным взором золотые купола.
И свистит вдогонку мне шальной соловушка,
Выжигая землю отчую дотла.
И читатель верит, что, несмотря на выжигаемую отчую землю, жизнь продолжается, потому что даже неразумный соловушка – это наш соловушка. Хоть и разбойник, но и он опомнится и покается, пока сияют над Россией золотые купола храмов.
Можно с полным правом сказать, что творчество поэтессы Дианы Кан не только отражает, но и преображает окружающий мир к лучшему, делая читателей чище и мужественнее, даря им не только суровую правду, но и окрыляющую души надежду.
Поэзия Кан при всей трагичности начисто лишена панихидного кликушества. Я не смогу привести ни одного стихотворения, где бы Диана Кан с надрывным упоением оплакивала горючими слезами Россию, заживо хороня ее и пребывая в безысходной кладбищенской скорби, как это сегодня, к сожалению, делают многие поэты-мужики.
Под вопли кликуш и ничтожеств,
Тягающих лакомый кус,
Лежит на прокрустовом ложе
Слезами залитая Русь.
Поэтическим укором таким плакальщикам и могильщикам России звучат казачьи стихи Дианы Кан, где русский казачий задор, воинская удаль и юная дерзость так органичны, что лично мне эти стихи кажутся вовсе не «сочиненными» каким-то одним автором, но созданными самим народом, подслушанными и записанными в казачьей станице. Они удивительно похожи на народные песни – не важно, походная ли это подорожная песня отправляющихся воевать казаков. Или песня провожающих их в долгий опасный путь жен-казачек. В этих стихах важно даже не знание и чувствование казачьего быта. Важен объемный широкий взгляд на жизнь казачьей станицы как бы глазами самих станичников:
С нами Бог, а за нами Россия!
Прочь с дороги, картавый мессия.
Рвет поводья (была – не была!).
Конь-огонь, закусив удила…
…Эх, долгонько же мы запрягаем,
Но поедем – эгей! – с ветерком.
На юру – на ветру поиграем
Разудалым казацким клинком.
Подноси-ка, свет-милка-любаша,
На прощанье горилки своей.
Стремянную угрюмую чашу
Пью до дна без заздравных затей…
Покидаю родительский дом,
Мать родную, жену молодую…
Раздели со мной батюшка-Дон,
Закордонную чару хмельную!
* * *
«Прости меня!..» - кричу вдогонь,
От ветра заслонясь.
Но в степь уносит чалый конь
Тебя, мой юный князь.
Уносит прочь мою судьбу
Твой верный чалый конь
С каурой вызвездью во лбу,
Рожденный для погонь.
Лишь ветер с губ моих сорвет
Любви напрасный зов.
Небесной пылью занесет
Певучий след подков.
И будет сниться в вещих снах –
Таких, что свет не мил! –
Стремян порожних перезвяк
Да перезвон удил.
Когда же через тыщу лет
Обратно долетит
Прощальным эхом твой ответ:
«Родная, Бог простит!»,
Приблудный ветер – твой дружок,
Что весточку принес,
Покорно ляжет возле ног
И заскулит, как пес.
Этот незашоренный однозначностью взгляд не только характеризует творчество Дианы Кан как поэта, но и заставляет вспомнить о «вселенской отзывчивости» русской души, о которой говорил Федор Михайлович Достоевский. Эта отзывчивость присутствует в ее стихах, пишет ли Диана Кан об итальянских поэтах Средневековья, осмысливает ли греческую античность или восточные нравы и обычаи:
…Под сенью оливы зеленой
К ручью наклоняется вниз
В свое отраженье влюбленный
Античный красавец Нарцисс.
И нимфа-насмешница Эхо
В предутренней знобкой тиши
Порой откликается смехом
На крик истомленной души…
* * *
О, Согдиана, родина моя!
Я руку протяну, а ты отпрянешь.
И острие дамасского копья,
Обороняясь, в грудь мою направишь…
Народная евразийская сказочная мифология является основой многих стихов Дианы Кан. И используется она поэтессой не только органично и естественно, но и тактично, без авторского излишнего своеволия:
Ракитов куст. Калинов мост.
Смородина-река.
Здесь так легко рукой до звезд
Достать сквозь облака.
И тишина… И лишь один
Здесь свищет средь ветвей
Разгульный одихмантьев сын
Разбойник-Соловей.
Почто, не зная почему,
Ступив на зыбкий мост,
Вдруг ощетинился во тьму
Мой верный черный пес.
И ворон гаркнул в пустоту:
«Врага не проворонь!»,
Когда споткнулся на мосту
Мой богатырский конь.
Здесь мой рубеж последний врос
На долгие века…
Ракитов куст. Калинов мост.
Смородина-река.
Этот «калинов мост» - поэтический диалог России не только с Европой, но и с Азией. Этот разговор в наше террористическое междоусобное время может быть очень полезен не только для литературы.
Оренбург, откуда к нам в Самарскую область приехала Диана Кан, - это такое символическое место, где восток переходит в запад и наоборот. В этом пограничном смысле можно рассматривать многое из написанного Дианой, несколько поколений предков которой по материнской линии, насколько я в курсе, веками жили на сопредельной с кочевниками степной территории. В то время как сама Диана, по отцу кореянка, родилась и выросла, судя по ее стихам о юности, на азиатской, исконно враждебной России, сопредельной территории. Наверняка казачьи предки поэтессы Дианы Кан были лихие удалые воины, коли их кровь так взыграла в ее стихах:
Первый тост за бабушку Гугниху
Возгласит станичный атаман,
Прямо в глотку опрокинув лихо
Свой граненый, словно штык, стакан.
За Гугниху на седом Яике
Пьют по первой испокон веков…
Кто не знает бабушки Гугнихи,
Тот не из яицких казаков.
Но не только удаль и казачий дух обращают на себя внимание. Как одно из пограничных стихов Дианы я выделил для себя сугубо лирическое и даже ностальгическое ее стихотворение об Оренбурге:
На границе миров, на границе времен
(Непосильная честь сторожить этот сон!)
Спит мой город – мой данник, и кровник, и брат,
Нашей встрече, похоже, нисколько не рад.
В запоздалой любви не признавшийся мне
Спит мой город и что-то бормочет во сне.
Спит мой город, раскинувшись на берегу.
Спит мой город, который забыть не могу.
Спит Беловка, и Берды станичные спят.
Карачи, Пугачи и надменный Форштадт.
Сладко спит озаряемый полной луной
Весь продутый ветрами поселок Степной.
Отраженье в Урале задумчивых звезд.
Породнивший Европу и Азию мост…
Мне, похоже, одной в эту ночь не до сна.
Оренбург. Зауральная роща. Весна.
Очень показателен в этом стихотворении неоднозначный взгляд автора на пограничный Оренбург и шире – на отношения восток-запад. Во-первых, это взгляд с русской стороны, когда лирическая героиня стихотворения называет город «братом», охраняя его сон от степной опасности. Но в стихотворении присутствует еще и взгляд на Оренбург из этих самых степных небезопасных просторов. Когда Диана Кан, уже словно азиатская степнячка, а отнюдь не охранница города от степного нашествия, называет Оренбург данником и даже кровником. Интересен и заставляет о многом задуматься этот двухсторонний взгляд, не замалчивающий трусливо несомненные, как сказали бы сегодня, геополитические, противоречия Европы и Азии. Но в стихотворении присутствует еще и самый важный сегодня третий взгляд – когда лирическая героиня стихотворения стоит на соединяющем и примиряющем Европу и Азию мосту. Она сама, как этот мост. Этот художественно триединый взгляд наиболее актуален и позитивен для России сегодня.
Завершить свои размышления хотелось бы цитатой из стихотворения, ставшего как бы визитной карточкой Дианы:
Я подданная русских захолустий.
И тем права перед Богом и людьми.
И приступам провинциальной грусти
Моя любовь к Отечеству сродни.
Пусть кажется кому-то экзотичной,
Как в зимний день июньская гроза,
Моя великорусская привычка
Прищуривать нерусские глаза.
Вдали от многолюдных перекрестков
Постигла я на стылых сквозняках
Кровавый привкус русского вопроса
На опаленных временем губах.
Эдуард АНАШКИН.
Член Союза писателей России.
Село Майское, Пестравский район, Самарская область.
| 
Поиск 
